MyLib — книжный портал » Проза » Майская ночь, или Утопленница (Совр. орф.)

Майская ночь, или Утопленница (Совр. орф.) - Гоголь Николай Васильевич

Майская ночь, или Утопленница (Совр. орф.)
111
Название: Майская ночь, или Утопленница (Совр. орф.)
Добавлено: 14 июль 2020
Читать онлайн

Описание книги Майская ночь, или Утопленница (Совр. орф.) - полная версия

Назад ... 7 Вперед
Перейти на страницу:

Николай Васильевич Гоголь

МАЙСКАЯ НОЧЬ, ИЛИ УТОПЛЕННИЦА

Дозволено Цензурою. Москва, 1-го апрѣля 1887 года.

Враг его батька знае!

Начнут що небудь робить люди хрещені,

то мордуютця, мордуютця, мов хорты за зайцем,

а все щось не до шмыги; тількі ж куды чорт уплететця,

то верть хвостиком — так де воно й візметця!

Майская ночь, или Утопленница<br />(Совр. орф.) - i_001.jpg

I

ГАННА

Майская ночь, или Утопленница<br />(Совр. орф.) - i_002.png
вонкая песня лилась рекою по улицам села***. Было то время, когда утомленные дневными трудами и заботами парубки и девушки шумно собирались в кружок, в блеске чистого вечера, выливать свое веселье в звуки, всегда неразлучные с унынием. И задумавшийся вечер мечтательно обнимал синее небо, превращая все в неопределенность и даль. Уже и сумерки, а песни все не утихали. С бандурою в руках, пробирался ускользнувший от песельников молодой казак Левко, сын сельского головы. На казаке решетиловская шапка. Казак идет по улице, бренчит рукою по струнам и подплясывает. Вот он тихо остановился перед дверью хаты, уставленной невысокими вишневыми деревьями. Чья же это хата? Чья это дверь? Немного помолчавши, заиграл он и запел:

Солнце низенько, вечiр близенько,
Выйди до мене, мое серденько!

— Нет, видно, крепко заснула моя ясноокая красавица! — сказал казак, окончивши песню и приближаясь к окну. — Галю! Галю! Ты спишь, или не хочешь ко мне выйти? Ты боишься, верно, чтобы нас кто не увидел, или не хочешь, может быть, показать белое личико на холод? Не бойся — никого нет. Вечер тепел. Но если б и показался кто, я прикрою тебя свиткою, обмотаю своим поясом, закрою руками тебя — и никто нас не увидит. Но если бы и повеяло холодом, я прижму тебя поближе к сердцу, отогрею поцелуями, надену шапку свою на твои беленькие ножки, сердце мое, рыбка моя, ожерелье! выгляни на миг. Просунь сквозь окошечко хоть белую свою ручку… Нет, ты не спишь, гордая дивчина! — проговорил он громче и таким голосом, каким выражает себя устыдившийся мгновенного унижения, — тебе любо издеваться надо мною — прощай!

Тут он отворотился, насунул набекрень свою шапку и гордо отошел от окошка, тихо перебирая струны бандуры. Деревянная ручка у двери в это время завертелась, дверь распахнулась со скрипом, и девушка, на поре семнадцатой весны, обвитая сумерками, робко оглядываясь и не выпуская деревянной ручки, переступила через порог. В полуясном мраке горели приветно, будто звездочки, ясные очи, блистало красное коралловое монисто, и от орлиных очей парубка не могла укрыться даже краска, стыдливо вспыхнувшая на щеках ее.

— Какой же ты нетерпеливый! — говорила она ему вполголоса, — уже и рассердился! Зачем выбрал ты такое время? Толпа народу шатается то и дело по улицам… Я вся дрожу…

— О, не дрожи, моя красная калиночка! Прижмись ко мне покрепче! — говорил парубок, обнимая ее, отбросив бандуру, висевшую на длинном ремне у него на шее, и садясь вместе с нею у дверей хаты. — Ты знаешь, что мне и часу не видать тебя горько.

— Знаешь ли, что я думаю? — прервала девушка, задумчиво уставив в него свои очи. — Мне все что-то будто на ухо шепчет, что вперед нам не видаться так часто. Недобрые у вас люди: девушки все глядят так завистливо, а парубки… Я примечаю даже, что мать моя с недавней поры стала суровее приглядывать за мною. Признаюсь, мне веселее было у чужих.

Какое-то движение тоски выразилось на лице ее при последних словах.

— Два месяца только в стороне родной и уже соскучилась! Может, и я надоел тебе?

— О, ты мне не надоел, — молвила она, усмехнувшись. — Я тебя люблю, чернобровый казак! За то люблю, что у тебя карие очи, и как поглядишь ты ими, у меня как будто на душе усмехается: и весело, и хорошо ей, что приветливо моргаешь ты черным усом своим, что ты идешь по улице, поешь и играешь на бандуре, и любо слушать тебя.

— О, моя Галя! — вскрикнул парубок, целуя и прижимая ее сильнее к груди своей.

— Постой! Полно, Левко! Скажи наперед, говорил ли ты с отцом своим?

Майская ночь, или Утопленница<br />(Совр. орф.) - i_003.jpg

— Что? — сказал он, будто проснувшись. — Что я хочу жениться, а ты выйти за меня замуж? Говорил. — Но как-то унывно зазвучало в устах его это слово: «говорил».

— Что же?

— Что станешь делать с ним? Притворился старый хрен, по своему обыкновению, глухим: ничего не слышит и еще бранит, что шатаюсь, Бог знает где, и повесничаю с хлопцами по улицам. Но не тужи, моя Галю! Вот тебе слово казацкое, что уломаю его.

— Да тебе только стоит, Левко, слово сказать — и все будет по-твоему, Я знаю это по себе: иной раз не послушала бы тебя, а скажешь слово — и невольно делаю, что тебе хочется. Посмотри, посмотри! — продолжала она, положив голову на плечо ему и подняв глаза вверх, где необъятно синело теплое украинское небо, завешенное снизу кудрявыми ветвями стоявших перед ними вишен. — Посмотри: вон, вон далеко мелькнули звездочки: одна, другая, третья, четвертая, пятая… Не правда ли, ведь это ангелы Божии поотворяли окошечки своих светлых домиков на небе и глядят на нас? Да, Левко? Ведь это они глядят на нашу землю? Что, если бы у людей были крылья, как у птиц, — туда бы полететь высоко, высоко… Ух, страшно! Ни один дуб у нас не достанет до неба. А говорят, однако же, есть где-то, в какой-то далекой земле, такое дерево, которое шумит вершиною в самом небе, и Бог сходит по нем на землю ночью перед Светлым праздником.

— Нет, Галю, у Бога есть длинная лестница от неба до самой земли. Ее становят перед Светлым Воскресеньем святые архангелы, и как только Бог ступит на первую ступень, все нечистые духи полетят стремглав и кучами попадают в пекло, и от того на Христов праздник ни одного злого духа не бывает на земле.

— Как тихо колышется вода! Будто дитя в люльке, — продолжала Ганна, указывая на пруд, угрюмо обставленный темным кленовым лесом и оплакиваемый вербами, потопившими в нем жалобные свои ветви. Как бессильный старец, держал он в холодных объятиях своих далекое темное небо, осыпая ледяными поцелуями огненные звезды, которые тускло реяли среди теплого ночного воздуха, как бы предчувствуя скорое появление блистательного царя ночи. Возле леса, на горе, дремал с закрытыми ставнями старый деревянный дом; мох и дикая трава покрывали его крышу, кудрявые яблони разрослись перед его окнами; лес, обнимая своею тенью, бросал на него дикую мрачность; ореховая роща стлалась у подножия его и скатывалась к пруду.

— Я помню, будто сквозь сон, — сказала Ганна, не спуская глаз с него, — давно, давно, когда я еще была маленькою и жила у матери, что-то страшное рассказывали про дом этот. Левко, ты верно знаешь, — расскажи!..

— Бог с ним, моя красавица! Мало ли чего не расскажут бабы и народ глупый? Ты себя только потревожишь, станешь бояться, и не заснется тебе покойно.

— Расскажи, расскажи, милый, чернобровый парубок! — говорила она, прижимаясь лицом своим к щеке его и обнимая его. — Нет, ты, видно, не любишь меня, у тебя есть другая девушка! Я не буду бояться, я буду спокойно спать ночь. Теперь-то не засну, если не расскажешь. Я стану мучиться, да думать… расскажи, Левко!..

— Видно, правду говорят люди, что у девушек сидит черт, подстрекающий их любопытство. Ну, слушай! Давно, мое серденько, жил в этом доме сотник. У сотника была дочка, ясная панночка, белая, как снег, как твое личико. Сотникова жена давно уже умерла; задумал сотник жениться на другой. — «Будешь ли ты меня нежить по-старому, батько, когда возьмешь другую жену?» — «Буду, моя дочка, еще крепче прежнего стану прижимать тебя к сердцу! Буду, моя дочка, еще ярче стану дарить серьги и монисты!» Привез сотник молодую жену в новый дом свой. Хороша была молодая жена; румяна и бела собою была молодая жена; только так страшно взглянула на свою падчерицу, что та вскрикнула, увидевши ее, и хоть бы слово во весь день сказала суровая мачеха. Настала ночь; ушел сотник с молодою женой в свою опочивальню; заперлась и белая панночка в своей светлице. Горько сделалось ей, стала плакать. Глядит: страшная черная кошка крадется к ней; шерсть на ней горит, и железные когти стучат по полу. В испуге, вскочила она на лавку, — кошка за нею; перепрыгнула на лежанку, — кошка и туда, и вдруг бросилась к ней на шею и душит ее. С криком оторвавши от себя, кинула ее на пол; опять крадется страшная кошка. Тоска ее взяла. На стене висела отцовская сабля. Схватила ее — и бряк по полу, — лапа с железными когтями отскочила, и кошка с визгом пропала в темном углу. Целый день не выходила из светлицы своей молодая жена; на третий день вышла с перевязанною рукой. Угадала бедная панночка, что мачеха ее — ведьма, и что она ей перерубила руку. На четвертый день приказал сотник своей дочке носить воду, мести хату, как простой мужичке, и не показываться в панские покои. Тяжело было бедняжке, да нечего делать: стала выполнять отцовскую волю. На пятый день выгнал сотник свою дочку босую из дому, и куска хлеба не дал на дорогу. Тогда только зарыдала панночка, закрывши руками белое лицо свое: — «Погубил ты, батько, родную дочку свою! Погубила ведьма грешную душу твою! Прости тебя Бог; а мне, несчастной, видно, не велит он жить на белом свете!..» — И вон, видишь ли ты?.. Тут оборотился Левко к Ганне, указывая пальцем на дом. Гляди сюда: вон подалее от дома, самый высокий берег! С этого берега кинулась панночка в воду, и с той поры не стало ее на свете…

Назад ... 7 Вперед
Перейти на страницу:
Похожие книги на Майская ночь, или Утопленница (Совр. орф.):
Ночь перед Рождеством (Совр. орф.)
07:40
Ночь перед Рождеством (Совр. орф.)
Гоголь Николай Васильевич
Утопленница
07:40
Утопленница
Макдональд Джон Данн
Вредная утопленница
07:40
Вредная утопленница
Александрова Наталья Николаевна
Майская Гроза
07:40
Майская Гроза
Чекоданов Сергей Иванович
Прокомментировать, оставить отзывы на книгу "Майская ночь, или Утопленница (Совр. орф.)":
×